Общество 3 февраля 2013 21:36:36

Костополь. Прощанье с бесшабашной юностью

В КОСТОПОЛЕ

Поехал я в Костополь где-то в октябре, когда директор прислал письмо (с уведомлением о вручении), что они меня ждут и отель забронирован. Я еще хотел протянуть, позвонил директору и сказал, что мне надо не место, а комната, ведь я хочу приехать с женой. Директор ответил, что жилье для жены законом не предусмотрено, а в отеле нет двухместных номеров, поэтому чтобы немедленно выезжал, а все вопросы решим на месте. Ехал я в Костополь прямым Ленинградским поездом, который проходил через Чернигов ночью, зато после обеда был уже в Костополе. Отель был рядом с вокзалом. Свободных мест, как везде в то время, не было, но у меня была броня. Поселили в комнате с двумя парнями, один из них приехал сюда жениться, а другого, командировочного из Киева, я так и не увидел. Все встречные на вокзале, персонал в гостинице разговаривали исключительно по-украински. Только мы с Толиком, так звали жениха, как белые вороны, общались по-русски. Поэтому сразу же сдружились. Идти сразу на пищекомбинат не имело смысла. Решил пойти утром, До ночи болтали с Толиком. Несколько лет назад он проходил срочную службу в воинской части, стоящей под Костополем. На танцульках в Доме культуры Дока, познакомился с девушкой. Влюбился. Когда вернулся домой, затосковал по ней. Работал он там у себя краснодеревщиком. Специальность редкая и высокооплачиваемая. Жил он в доме родителей. Отец - безрукий пенсионер по инвалидности. Мать – бухгалтер на той мебельной фабрике, где работал сын. Когда Толик сказал родителям, что хочет жениться, они обрадовались. Но когда узнали, что невеста из Костополя, отец заявил, что это в лесу под Костополем, ему в 1946 отрубили руки. Он не хочет породниться с возможной дочерью его палачей. Ноги её здесь не будет! Толик вначале упал духом, а затем решил бросить всё и ехать в Костополь. Женится, а там будет, как будет! Приехал сюда. Девушка была сиротой и жила в общежитии домостроительного комбината. Отца её сослали в Сибирь в 1949 и оттуда он уже не вернулся. В 1954 от перитонита умерла мать. Девочку сдали в Детский дом. Когда выросла, устроили работать на Док, дали место в четырехместной комнате общежития. Сейчас Толик решает вопрос в кадрах, чтобы устроиться к ним. Кадровичка, почему-то считает, что им нужны простые рабочие, а не краснодеревщики. Вдобавок, она говорит, чтобы, если женится, не рассчитывал на отдельную комнату. Мест у них нет! Он, прямо, не знает, что делать. Дома их не примут. Здесь не принимают его. Я стал утешать, что на той кадровичке свет клином не сошёлся. В конце концов, я буду вторым после директора, лицом на пищекомбинате. Найду там ему место. За разговорами вечер промчался. Командировочный так и не пришёл. Утром Толик провел меня к конторе пищекомбината, которая тогда была в его главном корпусе. Прошли мы Первомайской до центра, затем до моста через не то реку, не то озеро, за которым и был тот главный корпус пищекомбината (на фото). Дальше он пошел по своим делам, а я через проходную пошел в контору, где были кабинеты директора, технорука и бухгалтерия. Директор был в райисполкоме, так что вместо него меня принял ... технорук. Я удивился, зачем меня сюда распределили, если здесь есть технорук. Технорук представился - «Святослав Славик. Техноруком уже 10 лет. Сейчас попросили, потому что не имею высшего образования. Вот и считают, что вы справитесь лучше, чем я. »

Я вспыхнул - «Я ни на чье место устраиваться не собираюсь. Вернется из райисполкома директор, буду требовать, чтобы дал мне открепление и с удовольствием найду работу дома в Чернигове, где у меня и жена и квартира! »Славик грустно улыбнулся: « Думаете, почему директор так поздно послал вам вызов? Он во всех возможных инстанциях пытался отбиться от нового назначенца и оставить меня. Не смог. Поэтому и открепление не даст. Ему уже сказали, что если уговорит вас уехать обратно, положит партбилет. Да я и сам теперь не хочу оставаться техноруком. Я - механик. Механик от Бога. Любую машину могу разобрать, собрать и починить. Но выхода продукции мало зависят от машин. Здесь главное технология. А это уже не мое. Вот и вечно у нас невыхода по всем цехам. Мало тех невыходов, так еще мастера и рабочие воруют все, с чем имеют дело. А спрашивают за всё это с меня! »

Так, в неспешной беседе прошла пара часов, пока не вернулся директор. Маленький, черненький, злющенький кореец по фамилии Когай. Он сразу же погнал Славика на производство: « Нечего лясы точить, когда работы по горло!» Завел меня к себе в кабинет и устроил буквально допрос - где родился, кто родители, с кем живу, как учился, что знаю. Он хотел определить, нет ли у меня влиятельных родителей, которые смогут забрать меня домой и он, таким образом, безнаказанно избавится чужака. Узнав, что я сирота, понял, что избавиться меня не удастся. Послал за Славиком и приказал тому повести меня по всем цехам и, представив работникам, передать, таким образом, мне дела. В Главном корпусе была огромная хлебопекарня с четырьмя печами ФТЛ-2. Две работали на мазуте, а две на угле. Выпекалось здесь несколько десятков видов хлеба и булок. Славик представил меня зав. пекарней, а тот сразу же заныл, что у них большая недостача соли и дрожжей. Я пообещал, что с завтрашнего дня посижу у них и разберусь в чем дело. Дело оказалось в том, что они додумались задавать соль до того, как в дежу задавали закваску, что замедляло брожения и вызвало перерасход дрожжей. С этой проблемой я справился за день. Ещё в главном корпусе был плодоконсервный цех, два кондитерских цеха - один для карамели и конфет, второй для мучных кондитерских изделий. Были здесь соковый цех, винный цех и цех безалкогольных напитков. В цехах главного корпуса я задержался на месяц. Когда Славик представлял меня и сказал, что теперь техноруком будет не он, а я, мастера откровенно смеялись: «Технорук это технический руководитель предприятия, который должен знать производство от а до я. Он должен быть Специалистом с большой буквы. А разве может быть таким пацан, который кроме института ничего не видел.» Они были абсолютно правы. Юный выпускник института не годился в техноруки. Одно дело - учебники и то, что вбивали нам в головы преподаватели, в большинстве своём знавшие предмет только по учебникам и совсем другое дело производство! Но я вырос в Славнинском лесничестве. Мой дедушка знал и умел все. Он собственными руками сделал мельницу и молол на нем зерно в муку и крупы. Бабушка делала вкусные конфеты, ароматные лепешки и пряники, на порядок лучше этих, пищекомбинатовских. Овощи и фрукты она консервировала даже в Чернигове. Дедушка в лесничестве сам забывал скот и сам делал колбасы и копчёности. Он скот для госпоставок и для этих колбас забивал не на земле, а в подвешенном виде, приделав для этого снятую с танкетки лебёдку. Поэтому все те теории у меня были подкреплены опытом того моего детства. О невыходах стали забывать. А вот с работой для Толика ничего не получилось. Когай заорал, что кадрами занимается он и только он и мне нечего сюда соваться. Никаких моих друзей он устраивать не будет! Кстати, через неделю он послал меня к директору ДОК утрясти вопрос по отделке древесными плитами стен нашего красного уголка. Пошёл я не к директору, а к своему коллеге- главному инженеру, В разговоре, поинтересовался, а не могут ли они выполнить левый заказы и изготовить нам комплект стульев из красного дерева. Он сказал, что в его молодость, сразу после войны, они делали уникальную мебель для всего местного начальства и даже для области. Но с тех пор, как мастер-краснодеревщик умер, больше не делают. Тогда я признался, что та мебель нам абсолютно не нужна, а вот я живу в гостинице в одной комнате с мастером-краснодеревщиком и их кадровичка дала тому от ворот поворот. Он рассмеялся. А на каком языке твой краснодеревщик говорил с кадровичкой? Отвечаю, он ведь с Поволжья. Знает только русский Он пояснил, что мужа той кадровички убили в 1949 люди из российского спец.отряда. Вот она и ненавидит русских. Он спросил, когда я смогу привести Толика. Говорю, лучше прямо сейчас, он в Загсе договаривается о регистрации. Через 20 минут я притащил упирающегося Толика. Главный инженер ещё до этого созвонился с директором и тот уже ждал нас. Пошли в его кабинет Коллега представил меня, а я уже Толика. Директор – огромный, добродушный мужик обвёл рукой свой кабинет и спросил Толика, что он думает об убранстве и сможет ли он, как мастер-краснодеревщик, обновить его, да так, чтобы все завидовали. Толик обошёл кабинет, простучал стены, замерял окна и спросил, а можно ли будет сделать перепланировку окон и инкрустировать стены панно из разных пород дерева. Физиономия директора расплылась в радостной улыбке. Дорогой! Да ты именно тот, кого мы ждём уже столько лет! Вызвал кадровичку и приказал зачислить Толика на ставку краснодеревщика и сразу же после свадьбы выделить ему квартиру. На свадьбе у Толика я не был. Когай услал на этот день в командировку в Донецк за варочным котлом для консервного цеха. Но на росписи я был дружкой. Вот наша фотография сразу после росписи. Невеста уже отдала свадебное платье, взятое напрокат. Толик переехал из гостиницы в свою комнату в общежитии и теперь мы с ним встречались только случайно.

Через полгода о вечные невыходы все забыли, а меня и мастера, и рабочие стали встречать приятной улыбкой. Правда, думаю не от того, что я добился выходов и улучшение качества продукции. Просто, Славик их нещадно гонял за кражи. Присматривался, не несут они чего домой, ощупывал. Я помнил Присягу Рода - служить Людям, а не государству. Именно этим людям, с которыми работаю. У нас уже нет потерь. Но если их нет, то и природные потери могут пересмотреть и уменьшить. Начнут с нашего пищекомбината, распространят на все остальные. И будут люди, которые не умеют делать так, как я, проклинать меня. Разве мне это нужно? Поэтому я прямо сказал в цехах: Мое дело, чтобы мы вкладывались в нормы выходов, а продукция была качественной, вкусной и привлекательной. Все что вне этого - не мое дело и заглядывать вам в подол я не собираюсь. Если заберете домой остатки, то от этого государство и наша дорога власть не обеднеют. По конституции каждый имеет право на богатую жизнь! Вот только продавать на сторону ничего не позволю! Засечет БХСС и нам всем мало не покажется.

Хотя и не продавали, но БХСС все же стало регулярно наведываться. Тогда я научил нашего начальника винного цеха и зав. лабораторией делать газированные ликеры и настойки и БХССовцы дальше их уже не заходили. (На фото я над начальником цеха, а рядом зав. Лаборатории и главная купажистка) В убойном цехе тоже навел порядок. Славик установил там лебедку и, оглушив животное ударом огромного деревянного молота по лбу, ее цепляли задними ногами до крюка лебедки и уже в подвешенном виде обескровливали, а затем обезшкуривали. Славик достал где-то и приладил на бойне дефицитную дисковую пилу, и мы туши уже не разрубывали, а распиливали. Скот тогда пищекомбинат закупалась у населения. Заготовителями у нас командовал турок Оглы-Бей. Он еще по весеннему цветению мог определить урожай ягод и плодов на деревьях и весной же заключить договор с хозяином о летне-осеннее поставки того урожая на наш пищекомбинат. Он на глаз мог определить убойный вес животного и никогда не ошибался. Но вот беда, если плодоовощную продукцию населения везло на пищекомбинат, или заказывало для нее машину, то скот нам сдавали очень неохотно. Ведь мы за скотину платили часть деньгами, а часть возвращали мясом. Из-за того обескровливание в лежачем виде, часто бывал «загар мяса» и сдав нам хорошую свинью, человек получал половину деньгами, а половину несъедобным, вонючим мясом. Приходилось нашем Оглы-бею выезжать даже в другие районы по той скотом, а это было по его личному карману. Теперь же у бойни всегда были очереди за свежей кровью и не он ездил за скотом, а к нему ездили. Он готов был мне платить ежемесячные взносы по пару сотен рублей (моя зарплата была 105 рублей) лишь бы я регулярно наведывался к нему на бойню и исправлял возможные погрешности. Но меня бабушка учила, что взятки не просто развращают, а уничтожают человека. Поэтому я от тех взносов отказался, а взамен попросил сделать так, чтобы я, в случае необходимости, мог попадать в Ровно. С тех пор, если мне нужно было поехать в Ровно по работе, к друзьям, я звонил к нему. Он заезжал за мной и увозил на автобусную станцию, где водитель, или контролерша сажали меня в автобус Костополь-Ровно на самое лучшее место у окна. Он давал мне записку и по ней, меня так же сажали на лучшее место в автобус Ровно-Костополь ...

Когда я навел порядок на производстве, у меня появилась масса свободного времени. Сначала я от скуки стал экспериментировать в пекарне, пытаясь сделать те славные киевские «жулики». Выходили вкусные ржаные булочки, но того специфически степного медвяного привкуса и аромата в них не было, какой бы мед и в каком бы количестве в тесто не задавал. Зато некоторые те мои рецепты стали использовать для свадебных караваев и на все свадьбы заказывали их только у нас, а не в пекарне райпотребсоюза или у бабушек. Экспериментировал с конфетами. Моими любимыми в Киеве были конфеты «Коровка» с начинкой из сливочного жвачки. Сделать такую жвачку смог, но у нас не было трубочного агрегата ШМН, на котором начинка бесперебойно автоматически вводится в оболочку конфет и карамели. Вручную же сделать это не удавалось. Клал пласт сливочной помадки на стол. Накладывал сверху ровный пласт сливочной тянучки и снова сверху закрывал все пластом сливочной помадки. А дальше нужно было ножом нарезать эти три слоя на кубики-конфеты. Нож легко резал верхний слой помадки и застревал в слое тянучки. Как ни охлаждали или не нагревали эту тройную смесь, все равно из-за той тянучки ровные кубики не выходили. Послал заказ в Минпищепром на ту ШМН, но оттуда ответили, что её они распределяют только по кондфабрикам. Пришлось отказаться от «Коровки», а чтобы Костопольские дети радовались, сделал для них развесные безобёрточные конфеты «Цветик-семицветик» из тонких семи разноцветных слоев помадки в одной конфете. Их в магазине расхватывали мгновенно.

В те времена из-за неурожая белый хлеб приказали выпекать с примесями кукурузной и гороховой муки. Только для считанных лиц из номенклатуры района разрешалось выпекать хлеб без добавок. Мне предоставили список из 40 человек, которым я должен был делать такой хлеб и отпускать им его, а также продукты, которые они закажут через кассу пищекомбината. Я доказал в области, при наших дежах для теста, менее 70 кг хлеба выпекать не можем. И за нами закрепили еще и Березновское начальство. И все равно, оставался хлеб. Едва уговорил начальство, чтобы разрешили его отпускать районной больнице. Ведь больным хлеб с кукурузой не показан! Но именно благодаря тому разрешению на отпуск хлеба больнице с нестабильным количеством больных, теперь проконтролировать, сколько точно мы того хлеба без примесей выпускаем каждый день, было под силу только очень квалифицированным специалистам, которых и в области не было. К тому же у нас была мельница, которая молола зерно и по госзаказу и на давальческих условиях. Вот начальство всех мастей и бегало ко мне на пекарню, чтобы купить через кассу вкусные натуральные хлебобулочные изделия, щеголяя друг перед другом, что они в том кассовом списке! Простые люди ходили к простым рабочим хлебопекарни и покупали это намного дешевле. Все были довольны! Свободного времени теперь у меня было достаточно. Рядом, за рекой, был домик редакции районной газеты «Ленинским шляхом». Штат был маленький. Редактор, зам. редактора, два журналиста, которые поочередно исполняли обязанности ответственного секретаря и два корректора. Показал редактору свои университетские документы. Редактор предложил место зав. отделом писем. Говорю ему, что я сейчас, вообще то, технорук пищекомбината. Редактор смеется, - «Я об этом знал уже через неделю после того, когда вы приехали в Костополь. Здесь теперь вас каждый знает, поэтому предложить что-то ниже, чем завотделом будет стыдно. К тому же завотделом писем может и не сидеть все время в редакции. Его дело подготовка письма к публикации, иногда, если письмо интересно, но не очень правдоподобно, можете проверить факты. Но это на полное ваше усмотрение. Письма Вам в пищекомбинат будет приносить курьер. Вы ничего не теряете. Мы же, думаю, больше не будем страдать язвами желудка, питаясь, где попало и чем попало. Мы же сможем иногда завтракать у вас? "

Господи! Да в нашей пищекомбинатовской столовке уже питалось райкомовское и райисполкомовское руководство. Специально для них её перестроили и добавили отдельный зал на 12 человек. Рабочие, смеясь, называли его апостольским залом, намекая на 12 апостолов. Благодаря этому мы получали лучшее в районе сырье, всегда были обеспечены топливом для производства и все ежеквартально получали премии. Поэтому прокормить еще пять голодных коллег было просто. Тем более, они платили точно так же, как и всё райкомовское начальство и наши рабочие. Просто, благодаря дешёвому и качественному сырью, нашим технологиям, себестоимость блюд была вдвое ниже, чем в других столовых, а качество выше. К тому же выходы уже приближались к той опасной грани, когда надо было бы химичить с излишками, за которые наказывают строже, чем за недостачи. Журналисты как раз на первых порах могли съесть ту проблему излишков. Их радушно встречали и в колбасном цехе, который был недалеко от редакции, и в цехах главного корпуса. Угощали самым вкусненьким, а они потом о той вкуснятине писали радужные и аппетитные репортажи, резко повышающие спрос на нашу продукцию.

Работы в отделе писем было немного. В редакции все собирались после 6, а с 8 вечера начинался выпуск очередного номера. Завершалась работа иногда далеко за полночь, после чего номер сдавался в типографию, а мы шли спать. Я должен был присутствовать лишь тогда, когда в номере был мой материал с очередным письмом. А это было не более чем раз в месяц. Жизнь налаживалась. На зимние каникулы приехала Люда, чтобы оформить перевод в Костопольское медучилище (на фото). Меня уже директриса знала, так что я считал, что этот мелкий вопрос решим без проблем. Вот только поленился узнать учебную программу. Когда мы с Людой пришли к директрисе, то за чашкой кофе узнали, что с этого года здесь готовят только фельдшеров и акушеров, а стоматологическое отделение теперь есть только в медицинском техникуме Полтавы, где предполагаю открыть стоматологический институт. Кроме того, почти все те предметы, которые уже сдала Люда, здесь не изучают. Если она хочет перейти, то начинать придется с первого курса и учиться три с половиной года. В Чернигове ей оставалось учиться чуть больше года. Кстати, там тоже закрывают стоматологическое отделение, и ее выпуск будет последним. Поэтому решили, что она закончит Черниговский медтехникум и потом я ее устрою заведующей физкабинетом стоматологического отделения Костопольской райбольницы. Что мне это будет под силу, сомнений не было, ведь в Костополе я неожиданно для себя стал членом райисполкома, хотя совершенно не помню, чтобы в то время в Костополе проходили выборы в райсовет. А вот на общей районной комсомольской конференции меня действительно избрали членом бюро райкома и редактором «Комсомольского прожектора». Выдвинула меня в редакторы сама комсомольская секретарша, красавица Аллочка (на фото). Обосновала это тем, что я, занимая пост технорука пищекомбината и члена редакции районной газеты, могу не бояться мелкопоместного начальства, так как не ниже их. Значит, КП будет действительно независимым органом! Не знаю почему, но если в районной газете на русском языке давать можно было только письма читателей, то «Комсомольский прожектор» печатался на русском. Правда, всего в сотне экземпляров. 5 из них помещали на газетные стенды возле деревообрабатывающего комбината, возле стеклозавода, у главного корпуса моего пищекомбината, в центре города и у вокзала. Остальные 95 рассылались по организациям, предприятиям и сельсоветам. Это был короткий период времени, когда КП никто, кроме Аллочки, не опекал и мы могли критиковать кого угодно. Больше всего я бил по руководству отеля, помня, как вечно ко мне подселяли каких-то пьяниц, в то время как по 2-3 номера вообще пустовали. Бил по райпотребсоюза и его базе, где нужные товары можно было достать только по блату. А вот когда мы посвятили номер пьяному милиционеру, который вымогал деньги у бабушек, торговавших на базарчике, нашу красавицу Аллочку вызвали в область и там дали нагоняй за дискредитацию милиции. Правда, после того номера КП этого милиционера уволили из милиции, а его начальнику влепили строгача и партийный выговор за потерю контроля. Но из-за той моей статьи Аллочке вынесли строгий выговор с занесением в личное дело. Строгий - потому что у неё был уже выговор. Когда Аллочка проводила отчётно-выборное собрание в селе Базальтовое, комсомольцы подняли вопрос, что карьер, на котором они работают и получают зарплату, подобрался к уникальным базальтовым столбам. Аллочка обратилась к дирекции карьера с просьбой изменить направление камнедобычи так, чтобы она не затрагивала этих уникальных столбов. Директор и гл. инженер в ответ только рассмеялись и пояснили, что они здесь поставлены государством для того, чтобы добывать базальт, а не любоваться красотами природы. Она поехала в обком комсомола, но там от неё отмахнулись, как от назойливой мухи. Тогда Аллочка обратилась в ЦК ВЛКСМУ. Ответом и был тот первый её выговор с занесением в личное дело. Из-за того строгача по моей вине, я всегда при встречах с Аллочкой чувствовал себя виноватым. Но до сих пор, когда я вспоминаю Аллочку, на сердце становится так тепло-тепло. Я встречал много комсомольских и партийных секретарей. Вот только она была единственной, с которой я находил полное взаимопонимание. Да разве только я. В районе было около десяти тысяч комсомольцев, сотня комсомольских ячеек и весь этот комсомольский актив она знала не только по имени, но и знала, чем они живут, со всеми достигала взаимопонимания.

Она была моей ровесницей, но я воспринимал её, как старшую сестру советчицу по всем семейным и жизненным проблемам. Как-никак, жена была там, в далеком Чернигове, а тут на каждого парня было с десяток красавиц. После каждых комсомольских собраний, после каждого расширенного заседания комсомольского прожектора находилась красотка, боявшаяся возвращаться домой одна. Аллочка, ведущая все эти собрания, старательно отфильтровывали молодых прелестниц и на следующее собрание или заседание КП та, которую я провожал после прошлого, уже не появлялась. Так что я за время жизни в Костополе жене все-таки не изменил. Хотя, ей богу, если бы не ощущал Аллочку, как сестру, не устоял бы…

С весны я уже жил не в гостинице, а снимал гостиную в доме у своего прораба. До этого с помощью Аллочки я нашёл комнату у уборщицы главпочтамта, которая жила рядом с райкомом комсомола... И комната была хорошая, и хозяйка приветливая, но вот беда – до пищекомбината было далековато. Добираться приходилось почти через весь город несколькими улицами, в том числе и элитною, на которой находились дома Костопольской элиты. Сынки этой элиты были походи на нынешних мажоров. Вечерами, когда возвращался с работы, стали приставать ко мне и требовать за проход по их улице моих газированных ликёров. На очередном заседании райисполкома, я пожаловался их отцам. Больше они ко мне не цеплялись, но стали регулярно избивать малолетних дочерей моей хозяйки и та отказала мне в жилье, дав на подыскание нового неделю. Пока Аллочка искала мне жильё, я рассказал своим ребятам-строителям, которых боялись все Костопольские хулиганы, о случившемся. Они посоветовались между собой, затем самый молодой принёс отцовский стартовый пистолет, привезенный тем с войны. Этот пистолет был абсолютной копией браунинга, но вот обойма его была сделана под 10 обычных пистонов от охотничьих патронов. Я теперь мог бы отбиться от нападения нанятых теми сынками хулиганов. А затем прораб предложил мне за ту же цену, что я платил почтальонше, свою гостиную. Странные это были времена. Директор пищекомбината снимал половину домика возле своего предприятия, а вот почти у всех строителей, начальников цехов были добротные дома. Мало того, я получал 105 руб., директор-125, а наши строители от 180 до 240! Мастера тоже работали от выработки и получали 140-200 руб! А вот начальники цехов были на ставке и больше 100 руб. не получали! Вот и построил прораб себе за ту зарплату эту хижину (на фото). На выходные я ехал к друзьям в Ровно. Здесь заканчивал гидромелиоративный институт мой бывший одноклассник Юра Леонов. Так как в его общежитии была строжайшая пропускная система, то я всегда останавливался у институтской одногрупницы, поэтессы Тамилы Позиной. Она жила в общежитии облпотребсоюза в самом центре города. В ее комнате было 4 кровати, и одна всегда была свободна - кто-то из ее соседок обязательно или был в командировке, или ехал на выходные домой в село. Помня, из-за чего мне когда-то приходилось ночевать у Саши Саранчова в Политехническом, Тамилка не сказала девчатам, что я женат. Поэтому они были только за, чтобы я останавливался у них. Тем более что я всегда привозил наши лучшие сладости и газированные ликеры или наливку, которых они раньше и не видели. Не жил, а блаженствовал!

Но недолго продолжалось то блаженство. В начале весны 65-го наша газета, как и все остальные, получили фотографию РАТАУ, где был изображен безногий инвалид-орденоносец в обносках. Это был материал с острова Валаам, который должен был свидетельствовать о преступлениях Сталина. И надо же было, что 9 мая как раз заканчивался срок обязательной публикации этого снимка. Редактор был в отпуске, номер выпускал ответственный секретарь. Это был старший из двух журналистов, чередующихся друг с другом на этом посту. Был он человеком пьющий и рассеянный. Проглядел, что на первой странице, под огромным аншлагом "Слава советской армии" за передовицей осталось свободное место. Вот ночью, когда пришло время выпускать номер и сунули в то свободное место инвалида-орденоносца ...

Многие костопольчане еще перед войной эмигрировал в Израиль, как отец Жириновского, или в Канаду и США. Они все еще поддерживали связь с родственниками в Украине. В 60-е годы уже можно было и переписываться, и слать посылки. Получать те посылки не очень то и поощряли, а вот отправлять, - пожалуйста. Ведь надо было показать, что Советская Украина кормит голодных родственников диаспоры. Вот и послал кто-то в Канаду кусок украинского сала, завернутый в ту газету. Так как посылки раз пять проверялись на пути из Костополя, через Львов, Киев, Москву в тот городок Канады , то доставлялись они почти месяц. В общем пришла наша посылка с салом в газете тем канадским украинцам весной. Кто-то из семьи работал в спец.службах. Он сразу понял, какой бомбой может быть тот безногий солдат под лозунгом «Слава Советской армии». Отнёс газету в своё управление. Там её обработали, убрали пятна и опубликовали снимок первой страницы. А там под огромным заголовком "Слава советской армии" нечитаемый текст передовицы, зато прекрасное контрастное фото орденоносного нищего инвалида (на фото) Вот и получилось, что Славою советской армии и есть этот забытый всеми нищий солдат-инвалид ... На последней странице в разделе «Письма читателей» я опубликовал мое стихотворение "Шпалы". Стихотворение это я написал еще в институтские годы. Дело в том, что у бабушки-мамы чудом сохранились фото ее юности. На тех фото были и юный Павел Тычина, и Николай Жук, и ее соседи-друзья - Юрий Коцюбинский и Виталий Примаков, который жил в Холодном Яру на полпути от нас до Коцюбинских. Взрослыми на фото они были в форме, со шпалами в петлицах. Вот, например, на этом фото, что осталось с тех времен, Виктор Примаков (в верхнем ряду, с двумя орденами Красного знамени) что-то хочет сказать в Будущее, которое у него оборвалось, как и у моего дяди, бывшего белогвардейца Марка Вороного, в ежовские тридцатьседьмые…

Вот и написал я тогда об этом чудом уцелевшее фото стихотворение:

ЗАБЫТОЕ ФОТО

Поблекшее фото без даты

Забытое как-то судьбой.

Где ж вы, командармы двадцатых,

Гудящих набатом годов?

На фото усталые лица,

Похожи одно на одно,

И разно лишь шпал в петлицах,

Да боевых орденов.

По этим, по шпалам Россия

Умчалась вперед, сквозь года,

Где ж вы, ее гордость и сила,

Куда вы исчезли? Когда?

Вы шпалы ложили в Сибири

И шпалы ложили на Вас.

Но даже и мертвые были

Вы за Советскую власть!

А то, кто донесет на вас подло

Из зависти или злобы -

Им разве было до Родины

И дл ее судьбы?

Они то дожили до старости

На лести, доносах и лжи.

Наград и чинов досталось им -

И в этом была их жизнь!

А Ваша жизнь была – Родина,

Летящая к свету в высь!

И пусть Вы земле ее отданы.

Вы живы, а те - мертвый! ".

Но изюминкой того номера была статья «Репортаж из зала суда» о суде над тремя 18 летними молодчиками, которые летом изнасиловали 16-летнюю почтальоншу. Не то, что они получили заслуженную восьмерку тюрьмы стало сенсацией. А то, что были приведены их фамилии. Знакомые всему городу фамилии. Секретаря райкома партии по идеологии, начальника милиции и прокурора. Правда, на время суда они уже не были ни прокурором, ни начальником, ни партсекретарём. Слишком резонансным было дело, чтобы замять его. Поэтому следствие вели киевские следователи. К тому же уже съели Хрущева и шла чистка его кадров на всех уровнях.

После публикации прошло почти полгода. Мы уже давно забыли о том номере. К тому же, когда в конце мая на моем пищекомбинат начался сезон переработки клубники, я с ребятами журналистами-сладкоежками, до самой ночи возились с той клубникой, придумывая новые и новые рецепты варенья-ассорти, желе, соков и помадок. Даже в газете объявляли конкурсы на лучшее блюдо из клубники, а также малины, смородины, вишен и других ягод и фруктов, которые сдавали нам на пищекомбинат. Первыми всё это и пробовали. Клубника, как известно, сильнейший афродизиак, да и многие ягоды и фрукты также. Подведение итогов конкурсов мы с журналистами проводили в столовой пищекомбината, в присутствии авторов. Вот и впали мы все в глубокую лирику. Почти половину номеров составляли стихи о любви. Редактор все еще был в отпуске, а очередной ответственный секретарь ( отведав не один килограмм клубники), подписывали в номер все, что давали. Тогда больше всех в газете было работы у меня - выбрать из сотни стихотворных признаний в любви небезнадежные и исправив стиль и рифму, сдать в номер . Лето пролетело, как один день. Осень у нас всегда пик сезона, работы по горло. Только к декаюрю всё начинает успокаиваться и начинаем подбивать итоги года. Только вот мне те итоги подбивать не пришлось. Четвёртого ноября, в новое варенье-ассорти, запивая прохладным молоком, в мой кабинет по-хозяйски, без стука вошел какой-то бритоголовый комод. Он сунул мне под нос, не раскрывая, красное удостоверение и затолкав в "Волгу", где уже сидели ответственный секретарь и автор материала по суду над насильниками. Меньше чем за час мы были в Ровенском ОУКДБ. Там нас продержали в коридоре под охраной какого-то злющего прапорщика почти полдня. Вызвали каждого в отдельности. Вначале ответственного секретаря. Затем автора очерка о судке, а потом уже меня. Причем с того кабинета назад не возвращались. Выводили через другую дверь. В кабинете за огромным столом сидел невзрачный, лысый полковник. Он ни о чем меня не спрашивал, ни за что не ругал, а только вручил мне плацкартный билет до Чернигова на послезавтрашний поезд. Сообщил, что я за день должен оформить расчет, собрать все манатки и катить в свой Чернигов. Об университете мне больше не стоит беспокоиться, если не хочу вместо университетского диплома получить счет за трехлетнее незаконное обучение на стационаре ...

Оказывается там, в Канаде, перепубликация нашей газеты стала сенсацией. И тот инвалид-орденоносец с костылями под лозунгом «Слава Советской Армии». И то сообщение о суде над насильниками-мажорами. А мое стихотворение с комментариями-биографиями членов Политбюро перепечатали не только все русскоязычные газеты Америки, но и почти месяц каждый вечер декламировали по радио "Свобода" ...

Можно сказать, что я очень легко отделался. Ответственного секретаря послали завклубом в глухое село, а того журналиста через два месяца отправили на пенсию по инвалидности, которую он получил после избиения неизвестными лицами.

Мне не хотелось уезжать из живописного Костополя. Я рос один. Весь мир раньше мне заменяла бабушка-мама. А тут весь город стало родной семьей. Никогда больше я не чувствовал себя таким близким и таким нужным людям. Своим людям

Собрал быстренько в чемодан вещи. Пищекомбинатовские женщины к поезду принесли еще аккуратненькую сумку со сладостями и газированными ликерами. Плача, перецеловали меня, желая счастья. Когда ехал в вагоне, на глаза наворачивались слезы грусти по утраченной работе, друзьях и всех костопольчанах, ставших такими близкими. Больше я в Костополе и Ровно никогда не был и ни с кем из них не встречался. Аллочка, правда, подарила на прощание свою фотографию, написав с адресом и телефонами. Я пару раз звонил ей. Иногда она звонила мне. Делились мы своими бедами и удачами. Её на следующий год отказались рекомендовать в секретари райкома и она с лёгким сердцем поступила в аспирантуру КГУ, окончив которую стала известным авторитетом в области экологии. Это именно благодаря ей те базальтовые столпы в Базальтовом в 1972 стали заказником. Но к тому времени я уже потерял с Аллочкой всякую свзь. Последним звонком от неё было приглашение на свадьбу. И всё. Осталось от неё только фото. Просто, окончился период романтичной юности, наступило возмужание, в которой воспринимаемой сестрою –Алёнушкой Аллочке, не оставалось места.